Дорога по морю. Глава 2

Дорога по морю. Глава 2

Глава 1 || Глава 2 || Глава 3

Тим не знал, сколько дней прошло с тех пор, как он ступил на Дорогу. Тим не знал, было ли еще в мире что-то, кроме этой Дороги, ее бледного света, ее путников и ее призраков. Для Тима не было. Он дойдет до конца, он сможет, ведь он никогда не сомневался в своей избранности. А еще где-то здесь, возможно, уже совсем близко, его ждет Инга. У нее рыжие волосы и серые глаза. Она не будет носить ему малиновое варение, она не будет со слезами на глазах объясняться ему в любви. Она прислала к нему корабль с золотыми парусами, она показала ему дорогу, она отдала ему душу. Может быть, самое большое в мире, что можно отдать.Чуть впереди, на дороге показались двое, парень и девушка, они о чем-то говорили, живо, горячо, она плакала, он порой повышал голос. Они даже не заметили нагнавшего их Тима.
— Ты твердишь мне о том, чего я не хочу понимать. У меня есть свобода, я буду делать то, что я хочу.
— Да разве я мешаю тебе?
— Да, ты хочешь, чтобы я потерял себя, чтобы перестал быть странником, забыл Дорогу. А это моя жизнь.
— Но я могу пойти с тобой.
— Ты этого не хочешь, ты идешь со мной только для того, чтобы я чувствовал себя виноватым!
Дальше они идут в тишине, потом он останавливается, потом она.
— Прости, хочешь, я все брошу, чтобы быть с тобой?
Теперь она вдруг становится серьезной, перестает плакать.
— Ничего не получится, ты исчезнешь тогда, ты не можешь, не должен забыть детскую мечту, это самое важное, что есть в жизни.
Он пытается взять ее руку, но ударяется о невидимую стену.
Тим подходит к нему:
— Давно вы идете так?
— Давно, может, пять лет, может, десять, может, всю жизнь... И еще ни разу не прикоснулись друг к другу, стена не дает. Видишь — стена?
— Но почему бы вам не отпустить друг друга?
— Мы слишком давно идем вместе, мы не сможем, умрем друг без друга. Она хочет, чтобы я был другим, но упорно твердит мне иное.
— Если скажет правду — потеряет тебя. Но ведь кто-то должен разрушить эту невидимую стену, правда?
— Да... Да, но не сейчас. Я не могу... Мы не можем друг без друга. Иди своей дорогой.И Тим идет.
Он оглянулся на них еще раз, они шли то вперед, то назад, разделенные невидимой стеной, прозрачные призраки дороги.
Тим, погруженный в свои мысли, споткнулся и чуть было не упал.
— Осторожнее, парень, смотри под ноги. О чем задумался? — Снизу вверх на него смотрел парень в красном галстуке с тетрадкой в клеточку. Математик. Тот самый. — Да-да, это я, не удивляйся, обогнал тебя, пока ты спал.
— А теперь кого ждешь? — Тим сел рядом, свесив ноги в воду.
— Видел двух влюбленных?
— Да, о них и думаю...
— Между ними нет стены. Я искал ее на ощупь, я произвел подсчет. Ни в теории, ни на практике ее нет. Как же я ненавижу человеческую глупость!
— Много ты понимаешь о стенах между людьми... Подсчет он произвел! Я тоже не понимал, а увидел их и... Видишь, на Дороге все судьбы как-то связаны, будто жизни всех встреченных людей я прожил сам. А, может, и прожил. Видишь, каждый человек совсем один, как бы он не врал себе про веру в дружбу и любовь.
У математика загорелись глаза:
— Ага, наконец-то разумные слова, и ты понимаешь! Этого бреда не может, не должно быть. Научно доказано!
— Нечего тут научно доказывать. Внутри, в самой глубине души каждый человек одинок, никто не узнает и не победит его тайных страхов, его мечтаний. Никто не спасет, не защитит. Каждый видит в другом лишь упрямое и непослушное отражение себя самого. Чужая правда — всегда ложь, правда у каждого своя.
— И дальше имеет смысл идти, только поняв это, правда ведь? — Математик протянул Тиму руку.
— Я это всегда знал. Или ты один, или ты слабак, призрак, не важно, на Дороге, или нет. А если вдруг видишь себя чьим-то упрямым отражением, то просто исчезаешь. Дальше можно идти, только приняв это.
Тим оперся о руку математика и встал.
— Тогда задуй свечу.
Холодок пробежал по спине Тима. Скоро придет ночь и на дороге не останется другого света.
— Дурак, — математик зло оттолкнул Тима. — Как и они. «Я знаю, что не буду с ней, но буду биться лбом о стену, которую сам себе придумал». Бейся, черт с тобой! Тим сидел на краешке Дороги, а на горизонте приветливо рыжим светом поливало мир закатное солнце. Небо уже темнело, теплый огонек свечи согревал протянутую над ним ладонь Тима. Тим пытался презирать себя, хотел чувствовать себя жалким и слабым, но это почему-то не получалось. На душе было спокойно и светло. «Я не хочу верить в то, что не одинок. Я никогда не обману тебя, сказав тебе, что ты не одинока. Но задувать огонь твоей души я не имею права». Солнце протянуло вверх последний темно-рыжий луч, темно-рыжим светом вспыхнула свеча. На землю спустился теплый, июльский вечер.

***

Была обычная ночь, разве что немного душная, но что-то беспокоило Тима, не давая спокойно заснуть. Потом он понял: на небе не было видно ни луны, ни звезд. Значит, снова тучи. И духота вдруг стала почти невыносимой. Все тело Тима наполнялось неясным предчувствием, животным предчувствием бури. И в самом деле, отблеск далекой молнии осветил небо, в его коротком жутковатом свете тяжелое, низкое небо показалось Тиму темно-красным. Тонкая полоска Дороги под ногами, огонек маленькой свечи в руках, темное бесконечное море, а в волнах его, теперь он знал — хоровод русалок и равнодушных прозрачных призраков.
Новая зарница осветила небо и море. Потом Тим заметил несколько огоньков в морской глубине, они поднимались. Вскоре волна расступилась и на поверхность поднялась стайка чудных пестрых рыб, с прозрачными, похожими на очень большие плавники, крыльями. Их было несколько десятков, на каждой — уздечка и седло с бубенчиками, на лбу был укреплен круглый, похожий на желтый шар фонарик. Верхом на рыбах сидели морские эльфы, маленькие человечки в костюмах из водорослей, в острых витых раковинах-колпачках. Это яркое и милое зрелище на миг отвлекло Тима, развеяло его страх. Один из эльфов отделился от стайки и подлетел к Дороге.
— Тим уже призрак? — Эльф отпустил уздечку и встал в седле, уперев руки в зеленые бока и наклонив голову. Он с интересом рассматривал юношу, а потом серьезно заметил: — Э, нет, Тим вовсе никакой не призрак. Тим та-а-ак светится жизнью, что больно смотреть. — Эльф снял ракушку-шапку и поклонился. — А Тим умеет летать?
— Нет, я ведь человек, ты сам сказал. А откуда ты знаешь меня?
— Инга сказала. Эльфы взлетели из-под воды, потому что боялись бури, а Инга шла по Дороге. Буря началась раньше. И один эльф упал с рыбы. Инга подняла его, взяла на руки, они оба спаслись. Тогда эльф спросил, что он может сделать, чтобы отблагодарить ее, а Инга попросила помочь Тиму, если он будет в опасности.
— Ты этот эльф, да?
— Да. Эльф поможет Тиму советом. Скоро будет буря, на этом самом месте завертится вода, будет воронка, Тиму надо бежать. — Эльф сел обратно в седло и унесся в темноту вместе со стаей рыбок. За новой молнией последовал далекий глухой удар грома, и безотчетный, почти невыносимый страх наполнил все существо Тима. Он побежал, едва различая под ногами бледный свет Дороги, ветер летел за ним и гнал пенистые черные волны и там наверху нес все ближе к Дороге вспыхивающие электрическим светом тучи. Непривычный к долгому бегу, Тим вскоре выдохся, в левом боку противно кололо. Оставалось только одно: остановится и отдышаться, хотя и потерять время.
Каким мудрым, каким сильным бы ты ни был, есть один страх, глухой необъяснимый страх неведомо чего, страх из ночных кошмаров. И каждый бессилен перед ним. И никто не может защитить, никто не может отогнать его. Так, давно, в далеком детстве, мать сидела на краю постели Тима, пела колыбельную, пытаясь спасти сына от ночного Кошмара. Но тот не желал уходить, сидел в углу и скалил свои черные зубы, не пуская на порог ни одну светлую мысль. Тогда впервые Тим понял, что на самом деле он один, и всегда будет один, и всегда на дне его души в уголке будет сидеть Кошмар и скалить свои черные зубы.
Новый раскат грома потряс землю, Дорога под ногами вздрогнула, брызги темных волн уже долетали до Тима. Но намного холоднее и злее этих брызг была страшная леденящая душу мысль: останавливаясь в последний раз, он поставил свечу на Дорогу и забыл ее там.Кошмар в глубине души потер холодные лапки и прикоснулся ими к сжавшемуся сердцу Тима. Тим снова побежал из последних сил. Перед мутнеющим от усталости взором показался теплый, прекрасный, самый лучший на свете огонек, огонек далекого маяка. «Господи, я впервые в жизни понял, что такое маяк», — Тим улыбнулся и последним усилием широко раскрыл глаза. Рыжий свет полился внутрь, скользкие лапки Кошмара беспомощно разжались, он-то всегда знал, что нужно бояться маяков. Сердцу стало тепло, но силы изменили. Тим уже потерял сознание, когда темные волны сорвали его с Дороги и унесли в море.

***

«Только бы не призрак дороги», — это была первая мысль, с которой проснулся Тим. Ночь вокруг была теплая, бархатная, в небе совсем по-домашнему мерцали звезды, откуда-то сбоку шел мягкий рыжий свет, свет живого, земного огня, самый теплый в мире. «Только бы не призрак дороги...» Тим приподнялся, оглядел свое тело. Тело, как тело, его брюки, еще чей-то чужой свитер, но все живое, совершенно не прозрачное. Тим встал, тело приятно заныло, после долгой пробежки расслабились мышцы. Он стоял в пятне света на Дороге по морю. А впереди — бронзовый, узорчатый, старинный на вид фонарь, за чуть закопченными стеклышками которого горела свечка. Ей и принадлежал этот чудесный рыжий свет. У фонаря сидела женщина лет сорока, тоненькая, как девочка, бледная, усталая. С большими, почти светящимися глазами. На шее завязан простой шелковый платочек с нарисованными эдельвейсами. Многие женщины в городе Тима носили такие платочки. Как только она увидела Тима, на губах ее заиграла улыбка — очень добрая, но очень усталая.
— Проснулся, миленький? Почти сутки проспал... Тепло, удобно в свитере? Тут днем дружок твой прибегал, принес вот. — И она протянула Тиму свечу, его свечу, свечу с корабля с золотыми парусами. Тим вцепился в свечу обеими руками, и не в силах выдавить из себя ни слова, опустился, почти упал, опершись спиной о фонарь. Все пережитое за последнюю ночь нахлынуло на него, и с четверть часа он плакал, навзрыд, закрыв лицо руками. Женщина все время сидела рядом, протягивая ему то носовой платок, то бокал с водой, то пытаясь укрыть его еще чем-то, тоже мягким и теплым. Она все время говорила, сначала обычные бессмысленные слова утешения, потом, когда Тим немного успокоился, стала рассказывать:— Дружок твой, хороший такой, красивый мальчик, в очках, только нервный, тонкий, ты, если увидишь его еще, береги, не оставляй. Так вот пришел он сразу, как буря утихла... Ну ты не плачь больше, попей воды... Так вот пришел, мокрый весь, свечку мне протянул. «Это, говорит, того парня, что спит, передайте ему и скажите, что я его за это не презираю, просто не понимаю и все». Хороший парень.
— Не то, что я — слабак! — Сквозь слезы буркнул Тим.
— Ну что ты, в самом деле, — голос женщины и тон ее почти не менялись, она говорила тихо, успокаивающе, ласково, будто Тим был ребенком, — я и сейчас вижу, что ты очень сильный, просто ведь и сила, она у каждого своя. Так вот, дала я парню что-то теплое, чаю налила, а он сел и давай рассказывать мне. И про жизнь свою в университете. Он там лучший ученик! И про то, как дорогу нашел, и как пытался поверить, что нет ее, но не смог. Я утешала его, как тебя сейчас, а он потом, уходил когда, сказал: «Вы добрая слишком, так нельзя, научно доказано».
Тим отнял, наконец, руки от лица и поднял глаза, женщина дрожала, глаза ее, большие и усталые, блестели слезами.
— Что вы? — Тим даже немного испугался. — Из-за этого математика? Да у него любая вещь «научно доказана», и что Дороги нет, а мы с вами на ней сидим!
— Да нет, миленький, в чем-то он прав. Ты оглядись тут пока, а я пойду завтрак приготовлю. На меня внимания не обращай, просто нервы, — она снова улыбнулась той же вымученной, но доброй улыбкой, встала и пошла куда-то в темноту.
Тим еще несколько минут сидел, прислонившись к фонарю. Кошмар, казалось, исчез бесследно, исчезло и стойкое ощущение бесконечного одиночества. Есть ведь такие люди, с которыми тепло, светло, будто солнышко в них оставило свой свет. Как хорошо, что Тим встретил такую женщину.
Потом он встал и осмотрелся, под фонарем было что-то вроде комнаты, только без потолка и стен — цветной ковер, печка, на которой довольно посвистывал медный чайник, шкаф с теплыми свитерами, мягкая постель с цветным ярким бельем. Такого на Дороге он не встречал еще ни разу, этот неожиданный домашний уют казался чудесным и неземным, как и забота этой женщины: «Если она спасла меня от бури, одела меня, напоила чаем, значит, я того стою, значит, я не совсем слабак. Раз свечу она для меня сохранила, значит, и в свече ничего плохого нет... Но, с другой стороны, ведь она также поила чаем и математика, этого глупца, у которого все научно доказано, и, наверное, многих других. И со всеми она была такая же... добрая... одна и та же... значит для нее нет разницы. И не меня она понимает и жалеет... И я все-таки один». Несмотря на теплый свитер, Тим снова озяб.
— Эй, о чем задумался? — Звонкий девчачий голос. Тим оглянулся, так и есть: девчонка с двумя косичками в майке и рваных джинсах, смешная. Только сидела она в клетке, клетка висела на цепи недалеко от фонаря. Самоубийца, еще один призрак Дороги.
— Ты смазливый, симпатичный. На парня моего похож, — она засмеялась, нервно и неприятно.
— Чего тебе?
— Да так... Я ему песни писала и на гитаре играла по вечерам, а он меня бросил. Я сюда прибежала вся в слезах. Эта, Святая, все жалела меня, успокаивала, говорила, что он был меня не достоин. А потом его тоже принесло сюда. Она не знала, что это он, слушала. А я подслушивала. Ни одного доброго слова он обо мне не сказал. Ну, я и прыгнула в море. Зачем мне Дорога, если человек, с которым я шла по ней, даже не знает меня, я уже не прошу, чтобы понял!
— А о женщине, как ты ее назвала, «Святой», ты не подумала?
— Она и правда святая, она все поймет, не переживай за нее, — эти слова Тиму жутко не понравились, так нельзя было говорить. Но Тим стоял на Дороге по морю, где ничего не происходит просто так. С неприятной ясностью вспомнил Тим, как сам говорил и думал, например о Мари: «Она добрая, она простит, если сделаю ей больно. Значит, можно».
— Опять задумался? Нет, вовсе ты на него не похож, он был веселый, болтливый. Как же я люблю его! — Нет, это становилось уже не выносимо. «Так не говорят о людях, которых любят? А как говорят? Да никак, никто никого не любит! Все это бред, каждый человек одинок, совсем».
— У меня свечка погасла, холодно, — Тим понуро поднял голову, глянул на улыбающуюся девчонку и взял из ее прозрачной руки свечу. Еще одну судьбу связать со своей. Вдруг Тим жалобно вскрикнул и бросил свечу обратно в клетку. Грудь отозвалась злой, нестерпимой болью. Девчонка пронзительно засмеялась.
— Знаю-знаю, пытаешься отдать кусочек души второй раз. Знай, дружочек, полюбить только первый раз не больно, пока разлуки и предательства не знаешь.
— Незачем мне тебя любить, не за что! — огрызнулся Тим.

***

— Шах. — Очередной призрак, стареющий мужчина с монотонным голосом, сидел около печки и играл в шахматы сам с собой.
— Не скучно так? — Тим подошел к нему, говорить с девчонкой из клетки больше не хотелось.
— Мат. Скучно, черные фигуры, белые фигуры, черное, белое, черное, белое...
— Не с кем больше играть?
— Не люблю играть с другими. Рано или поздно проиграешь, а у себя я всегда выигрываю.
— Да, с этим не поспоришь. Но ведь и проигрываешь себе всегда, — спорить Тим любил с детства.
— Выигрыш на проигрыш — получается ничья. Понимаешь, мальчик, пока человек один, пока он играет сам с собой, он не может проиграть.
— Это я уже понял, — ответил Тим. — А почему бы тебе не уйти куда-нибудь?
— Зачем? Святая уже готовит мне завтрак. Если еще что-то понадобится, она сделает. Тим хотел было рассердиться и на эти слова, но поймал себя на мысли, что тоже ждет завтрака и занимается пустой болтовней. Настроение стремительно портилось.
— Не мешай ему играть, поди сюда! — В темном — еще была ночь, море, поднимая вверх холодные брызги, неуклюже плавал парень в матроске с многодневной щетиной на обветренных щеках. Тима насторожило то, что призрак не выходил из воды, Тим стремился поймать его взгляд. Так и есть, у него пустые глаза. Призрак, который сдался, как белые тени в начале пути, как Мари.
— Ты что тут делаешь? Почему так далеко от начала Дороги?
— Просто шел, как все. Жажда мучила смертельная и жара. Святая поднесла мне холодного пива, и подносила каждый день, я и решил тут остаться. Потом пиво кончилось, и я решил, зачем мне такая Дорога, и вот я здесь. Тут прекрасно, ныряй сюда! Или кишка тонка? — Тим вспомнил белый хоровод, холодные огни, бледных русалок — и в ужасе отшатнулся.
— Что такое, миленький? — Приятный успокаивающий голос Святой зазвучал за спиной. Она стояла у клетки, поставив на Дорогу поднос с завтраком.
— Девочка моя, а у тебя свеча погасла, дай мне. — Она поднесла свечу к своей груди, и все тонкое тело вздрогнуло от нестерпимой боли. Вот откуда эта бледность и нервозность.
— У меня тоже погасла, — мужчина встал из-за шахматного столика, что-то неприятное, жадное скользнуло в его лице.
— Мне света, и пива, слышишь? — призрак с обветренным лицом подплыл почти к самой Дороге.
— И мне!
— Света!
— Тепла!
— Дай мне!
Со всех сторон, из ночной тьмы, окружавшей фонарь, выходили полупризраки с еще живыми, злыми, жадными взглядами. Ночное море засветилось изнутри бледно-синим светом, белые, совсем мертвые тени с голубыми фонарями поднимались из-под воды, подплывали к самой Дороге.
— Любви!
— Света!
— Тепла!
— Да, да, бедные вы мои, бедные, сейчас, — Святая брала свечу за свечой, она совсем дрожала, каждый раз боль все сильнее сотрясала ее тело. — Не бойтесь, всем хватит моей любви, всем хватит моего тепла.
Оцепенение спало, Тим бросился бежать, только не останавливаться, только не оглядываться, не видеть, как крошечный, слабый фонарь пытается окружить своим милым, слабым теплым светом весь этот темный, слепой, безжалостный в своем неведении мир!— Никого из них ты не спасла, Святая, — кричит Тим в окружившую его непроглядную темноту. — Как бы не окружала ты их своим светом, свет слишком прозрачный, чтобы его видеть. Они только стали слабее от этого света. Они тебя не поняли, ты их не спасла. Никто никого и никогда не поймет и не спасет. Все мы одни, все!
Впереди, совсем рядом, на светящейся полосе дороги, скаля черные острые зубы, сидел Кошмар. Он потянулся, распрямил скользкие лапы и с режущим слух свистом дунул в сторону Тима. От этого дыхания по спине юноши пробежал холодок. Кошмар скалился и шипел, празднуя победу, вокруг было темно, на горизонте мигали зарницы, Дорога была тонкая, эфемерная полосочка света, и никого никто не спасет.
И вдруг Тим поймал себя на мысли, что ему все равно. Перед ним сидел не неведомый ужас, а такое же одинокое существо, которое жалобно хотело его, Тима, душу. Каждый человек, который идет по Дороге, нуждается в ней же, в душе, только потребность эту называет любовью. Вот и вся разница.
— Ну что ты скалишься? Помнишь, как первый раз появился, как сидел в углу детской? Я тогда в первый раз испугался, что я один. Я все ждал, всю жизнь, что меня спрячут от тебя, в теплых объятиях, в рыжем свете, а ты все сидел в углу, помнишь?
Кошмар вновь попытался угрожающе зашипеть, но на сей раз получилось жалко.
— А теперь я понял, что тот страх — единственная правда в мире. Я один, и никто не сможет наполнить мою душу рыжим светом морского маяка. Этот свет — лишь мгновенная радость, через день гаснет — и все. И ты мою душу не возьмешь, как бы ни хотел. Ты тоже навсегда один. И никто тебе не поможет, а теперь пойди прочь.
Тим еще немного постоял, глядя, как наполняются пустотой злые красные глаза, как свет Дороги растворяется под скользкими лапами, как опускается в волны, становится прозрачным и совсем не страшным последнее в мире существо, о котором Тим думал, что оно останется с ним навсегда. Тим чувствовал себя как никогда сильным. Теперь он дойдет до конца дороги, один-единственный, непременно дойдет.

***

Дорога шла вдоль берега, внизу, сквозь голубую, играющую на солнце поверхность волны, желтел песок, берег в нескольких метрах рядом тоже был песчаный, желтый, радостный. И солнце играло радостно. Тим чувствовал себя почти так же, как в то первое утро, утро с золотыми парусами. Только теперь незачем было бежать, не было беспокойства, не было того отчаянного счастья, только спокойствие, абсолютная уверенность в себе, победившем Кошмар, принявшем одиночество. По колено в воде около Дороги стоял задумчивый длинноволосый юноша в белой кружевной рубашке. Прежде чем приблизиться, Тим поймал его взгляд, натыкаться на призрака с пустыми глазами не хотелось. Но глаза у юноши были живые, только немного задумчивые. В горстях он держал мокрый песок с вкраплениями разноцветных ракушек.
— Ты тоже художник? — Он с любопытством глянул на Тима.
— Нет, с чего ты взял?
— Понимаешь, есть люди, которые просто живут, не думают, не верят, считают происходящее вокруг себя отклонением от реальности. Они не проходят первую дверь. Другие верят: в любовь, дружбу, взаимопомощь, умение творить добро, возможность получать добро... Они остаются там, со Святой, как призраки. А у тебя, значит, есть что-то еще?
— А у тебя?
— Я художник. Я решил, что если в мире чего-то нет, я могу сотворить это. Видишь замок из песка на берегу?
Замок и в самом деле был прекрасен, в два человеческих роста, с двенадцатью башенками, каждую из которых венчала крыша, как черепицей выложенная плоскими красными ракушками.— И в самом деле, очень красиво, я когда-то тоже хотел быть художником.
— Это всего лишь замок. Однажды я слепил из песка девушку, с которой никогда не был бы одинок. Я отпустил ее. Я дал ей свечу своей души, чтобы она могла жить, и отпустил. Ведь человек должен побыть один, чтобы понять, что хочет быть с кем-то. Она не вернулась. Так во что веришь ты?
— В то, что у дороги есть конец, и в то, что он ждет меня, только меня.
— Он и Инга.
Художник улыбнулся.
— Знаешь ее?
— О да, она нарисовала этот замок, а я слепил, мы долго любовались закатом, а потом танцевали рок-н-ролл под дождем. Два глупца, знающие, что никто никогда никого не поймет, и все же решившиеся отдать кому-то свои души без остатка. Мы могли бы быть с ней счастливы, но она все смотрела назад, ждала, что ты придешь. А я смотрел вперед и ждал, что вернется моя Лейла.
— Но ни я, ни Лейла этого не заметили, как не замечают свет фонаря, как не замечают боли Святой.
— Зато я построил для Лейлы замок, а Инга создала для тебя корабль с золотыми парусами. Мы с ней художники, у нас другие критерии, Тим.
— Да, вы хотите создать то, чего нет. А я дойду до предела того, что существует, до края света, спущусь за его край.
— Каждый человек — художник, создающий то, чего нет, Тим, поэтому у света нет края.
— Я пойду, — Тим не любил таких разговоров. И таких слабаков, они не лучше самоубийц. И если Инга связалась с таким, то грош ей цена.
— Ступай. Привет Инге. И... если вдруг встретишь Лейлу, скажи, что я ее всегда буду ждать.

***

Солнце весело играло на волнах, сквозь прозрачные волны желтело дно. Тим шагал вперед полный сильной, радостной уверенности в своей правоте. Можно даже не встречать никого больше, он понял все и знает все. Разве что двух девушек найти, из любопытства. Одну он уже видел, она стояла на Дороге, скрестив руки на груди. Загорелая кожа, светлые волосы, желтое платье, неестественно большие карие глаза. Девушка, созданная из песка всех мастей и оттенков.
— Лейла?
Она кивнула.
— Тебя там очень ждут.
— Я не пойду туда, — она дрожала и сутулила плечи. Тим снял свитер Святой и протянул девушке.
— Спасибо вам, но мне не нужно. Мне не холодно, я просто умираю.
— Что ты такое говоришь, ты тоже не веришь в Дорогу?
— Верю, просто творение не может долго жить без художника, творению нужно гораздо больше света. Вот я держу свечу его души, и она угасает...
— Вернись к нему, тут не далеко, хочешь, я провожу.
— Я не вернусь. Он мой Бог, потому что он создал меня. Какой бы прекрасной я ни была, что бы ни сделала, я всегда буду лишь его творением, лишь его частью. Он никогда не будет счастлив со мной. Я буду с ним, а он будет чувствовать лишь одиночество.
— Как всегда.
— Я не знаю, как всегда.
И она снова поежилась, как от холода.
Тогда Тим взял ее свечу. Яростная боль разорвала тело. Свеча запылала. «В последний раз, — подумал Тим, — последняя дань тем, кто верит во что-то кроме одиночества».
Берег был уже далеко, а море снова стало темно-синим. Впереди, на Дороге, виднелось что-то темное. Подойдя ближе, Тим понял, что это вторая дверь. «Закрой глаза, вспомни Дорогу и скажи, что ты понял о ней, пройдя ее второй отрезок».
— Каждый человек абсолютно одинок. Никто никого и никогда не поймет. Никто никому и никогда не поможет. Отдашь ли ты кому-то всю душу, или разделишь ее на тысячу частей, ты на всю жизнь останешься один. Даже если тот, кого ты любишь, придуман тобой, он все равно не поймет тебя. Это на всю жизнь. Это и есть свобода. Это и есть счастье. Дверь скрипнула и медленно, грустно, отворилась.



Глава 1 || Глава 2 || Глава 3

 

Контакты:

© Анна Стриганова, Дмитрий Шевченко.
Все права защищены. Использование материалов сайта возможно только с письменного согласия авторов.
Наши проекты:
  • Сказочные миры
  • Путь к замку Грааля